Вампир

КОРИНФСКАЯ НЕВЕСТА

Стихи о Вампирах

Перевод А.К.Толстого

Из Афин в Коринф многоколонный
Юный гость приходит, незнаком,-
Там когда-то житель благосклонный
Хлеб и соль водил с его отцом;
И детей они
В их младые дни
Нарекли невестой с женихом.

Но какой для доброго приема
От него потребуют цены?
Он - дитя языческого дома,
А они - недавно крещены!
Где за веру спор,
Там, как ветром сор,
И любовь и дружба сметены!

Вся семья давно уж отдыхает,
Только мать одна еще не спит,
Благодушно гостя принимает
И покой отвесть ему спешит;
Лучшее вино
Ею внесено,
Хлебом стол и яствами покрыт.

И, простясь, ночник ему зажженный
Ставит мать, но ото всех тревог
Уж усталый он и полусонный,
Без еды, не раздеваясь, лег,
Как сквозь двери тьму
Движется к нему
Странный гость бесшумно на порог.

Входит дева медленно и скромно,
Вся покрыта белой пеленой:
Вкруг косы ее, густой и темной,
Блещет венчик черно-золотой.
Юношу узрев,
Стала, оробев,
С приподнятой бледною рукой.

"Видно, в доме я уже чужая,-
Так она со вздохом говорит,-
Что вошла, о госте сем не зная,
И теперь меня объемлет стыд;
Спи ж спокойным сном
На одре своем,
Я уйду опять в мой темный скит!"

Правдивая История Вампира

Рассказы о Вампирах

Истории о вампирах обычно происходят в Стирии; моя - не исключение. Надо сказать, что Стирия совершенно не похожа на романтическое место, предстающее в описании людей, никогда там не бывавших. Это скучная равнинная страна, прославленная лишь своими индюками, каплунами, да глупостью обитателей.

Вампиры обычно приезжают по ночам, в каретах, запряженных парой черных лошадей. Наш вампир прибыл вечером - на банальном поезде. Вы можете подумать, что я шучу или что имею в виду финансового вампира. Но нет, я говорю серьезно. И человек, о котором пойдет речь, был настоящим вампиром - существом, опустошившим мой дом.

Обычно вампиров описывают как смуглых людей зловещей красоты. Однако этот вампир, напротив, был белокурым и на первый взгляд ничем зловещим не отличался. У него было симпатичное лицо, но я бы не назвала его невероятным красавцем.

Да, он разорил наш дом, погубил сначала брата, которого я обожала, а затем моего дорогого отца. И, тем не менее, я должна признать, что тоже стала жертвой его чар и, вопреки всему, не питаю к нему враждебных чувств.

Несомненно, вы читали в различных газетах о "Баронессе и ее питомцах". Я хочу рассказать о том, как же случилось так, что я растратила большую часть своего состояния на приют для бездомных животных.

Теперь я старуха, а в ту далекую пору, о которой пойдет речь, мне было лет тринадцать. Сперва опишу наше семейство. Мы были поляками, семья Вронских, и жили в замке в Стирии. Круг домочадцев был ограничен и, если не считать слуг, состоял из отца, бельгийки-гувернантки, - достопочтенной мадемуазель Воннер, - моего брата и меня самой. Позвольте мне начать с отца: он был стар, и мы с братом появились на закате его жизни. Мать я совсем не помню. Она умерла при родах моего брата, который был младше меня на год с небольшим. Отец занимался наукой и постоянно читал малопонятные книги, написанные на множестве незнакомых мне языков. У него была длинная седая борода, а на голове обычно носил черную бархатную ермолку.

Как он был добр к нам! Доброта его не поддается описанию. Однако я не была его любимицей. Сердце отца принадлежало Габриелю - или Гавриилу, - так мы произносили это имя по-польски... А чаще всего называли его по-русски - Гаврилой. Я, конечно же, имею в виду своего брата. Он очень походил на маму, чей единственный портрет - вернее, легкий набросок мелками - висел в кабинете отца. Нет, нет, я никогда его не ревновала: милый брат был и будет нетленной любовью моей жизни. И это ради него я содержу сейчас в Вестбернском парке приют для бродячих собак и кошек.

Семья вурдалака

 А.К. Толстой

 Неизданный отрывок из записок неизвестного

    В 1815 году в Вене собрался цвет европейской образованности,  дипломатических дарований, всего того, что блистало в тогдашнем обществе. Но  вот - Конгресс окончился. 
   Роялисты-эмигранты намеревались уже окончательно водвориться в своих  замках, русские воины - вернуться к покинутым очагам, а несколько  недовольных поляков - искать приюта своей любви к свободе в Кракове под  сомнительной тройственной эгидой независимости, уготованной для них князем  Меттернихом, князем Гарденбергом и графом Нессельроде. 
   Как это бывает к концу шумного бала, от общества, в свое время столь  многолюдного, остался теперь небольшой кружок лиц, которые, все не утратив  вкуса к развлечениям и очарованные прелестью австрийских дам, еще не  торопились домой и откладывали свой отъезд. 
   Это веселое общество, к которому принадлежал и я, собиралось два раза в  неделю у вдовствующей княгини Шварценберг в нескольких милях от города за  местечком Гитцинг. Истинная светскость хозяйки дома, еще более выигрывавшая  от ее милой приветливости и тонкого остроумия, делала чрезвычайно приятным  пребывание у нее в гостях. 
   Утро у нас бывало занято прогулкой; обедали мы все вместе либо в замке,  либо где-нибудь в окрестностях, а вечером, усевшись у пылающего камина,  беседовали и рассказывали всякие истории. Говорить о политике было строго  запрещено. Все от нее устали, и содержание наших рассказов мы черпали либо в  преданиях родной старины, либо в собственных воспоминаниях. 
   Однажды вечером, когда каждый из нас успел что-то рассказать и мы  находились в том несколько возбужденном состоянии, которое обычно еще  усиливают сумерки и тишина, маркиз д'Юрфе, старик эмигрант, пользовавшийся  всеобщей любовью за свою чисто юношескую веселость и ту особую остроту,  которую он придавал рассказам о былых своих любовных удачах, воспользовался  минутой безмолвия и сказал: 
   - Ваши истории, господа, конечно, весьма необыкновенны, но я думаю, что  им недостает одной существенной черты, а именно - подлинности, ибо -  насколько я уловил - никто из вас своими глазами не видел те удивительные  вещи, о которых повествовал, и не может словом дворянина подтвердить их  истинность. 
   Нам пришлось с этим согласиться, и старик, поглаживая свое жабо,  продолжал: 
   - Что до меня, господа, то мне известно лишь одно подобное приключение,  но оно так странно и в то же время так страшно и так достоверно, что одно  могло бы повергнуть в ужас людей даже самого скептического склада ума. К  моему несчастию, я был и свидетелем и участником этого события, и хотя  вообще не люблю о нем вспоминать, но сегодня готов был бы рассказать о  случившемся со мною - если только дамы ничего не будут иметь против. 
   Слушать захотели все. Правда, несколько человек с робостью во взгляде  посмотрели на светящиеся квадраты, которые луна уже чертила по паркету, но тут же кружок наш сомкнулся теснее и все приумолкли, готовясь слушать  историю маркиза. Господин д'Юрфе взял щепотку табаку, медленно потянул ее и  начал: 
   - Прежде всего, милостивые государыни, попрошу у вас прощения, если в  ходе моего рассказа мне придется говорить о моих сердечных увлечениях чаще,  чем это подобает человеку в моих летах. Но ради полной ясности мне о них  нельзя не упоминать. К тому же старости простительно забываться, и право же,  это ваша, милостивые государыни, вина, если, глядя на таких красивых дам, я  чуть ли сам уже не кажусь себе молодым человеком. Итак, начну прямо с того,  что в тысяча семьсот пятьдесят девятом году я был без памяти влюблен в  прекрасную герцогиню де Грамон. Эта страсть, представлявшаяся мне тогда и  глубокой и долговечной, не давала мне покоя ни днем, ни ночью, а герцогиня,  как это часто нравится хорошеньким женщинам, еще усиливала это терзание  своим кокетством. И вот, в минуту крайнего отчаяния, я в конце концов решил  просить о дипломатическом поручении к господарю молдавскому, ведшему тогда  переговоры с версальским кабинетом о делах, излагать вам которые было бы  столь же скучно, сколь и бесполезно, и назначение я получил. Накануне  отъезда я явился к герцогине. Она отнеслась ко мне менее насмешливо, чем  обычно, и в голосе ее чувствовалось некоторое волнение, когда она мне  сказала: 
   - Д'Юрфе, вы делаете очень неразумный шаг. Но я вас знаю, и мне известно,  что от принятого решения вы не откажетесь. Поэтому прошу вас только об одном  - возьмите вот этот крестик как залог моей дружбы и носите его, пока не  вернетесь. Это семейная реликвия, которой мы очень дорожим. 
   С учтивостью, неуместной, быть может, в подобную минуту, я поцеловал не  реликвию, а ту очаровательную руку, которая мне ее протягивала, и надел на  шею вот этот крестик, с которым с тех пор не расставался. 
   Не стану утомлять вас, милостивые государыни, ни подробностями моего  путешествия, ни моими впечатлениями от венгерцев и от сербов - этого бедного  и непросвещенного, но мужественного и честного народа, который, даже и под  турецким ярмом, не забыл ни о своем достоинстве, ни о былой независимости. 
Скажу вам только, что, научившись немного по-польски еще в те времена, когда  я жил в Варшаве, я быстро начал понимать и по-сербски, ибо эти два наречия,  равно как русское и чешское, являются - и это вам, наверно, известно не чем  иным, как ветвями одного и того же языка, именуемого славянским. 
   Итак, я уже знал достаточно для того, чтобы быть в состоянии объясниться,  когда мне однажды случилось попасть проездом в некую деревню, название  которой не представило бы для вас никакого интереса. Обитателей дома, в  котором я остановился, я нашел в состоянии подавленности, удивившей меня тем  более, что дело было в воскресенье,- день, когда сербы предаются обычно  всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из пищали, борьбой и т. п. 

Расположение духа моих будущих хозяев я приписал какой-нибудь недавно  случившейся беде и уже думал удалиться, но тут ко мне подошел и взял за руку  мужчина лет тридцати, роста высокого и вида внушительного. 

Я люблю вампира

Емилина Ника

Уважение имеет границы, а любовь - никогда.
В. Гюго

Этот день стал одним из самых запоминающихся. В нашем классе появился новый ученик. Парень. Блондин с зелёными глазами. Кстати, не просто блондин. Его светлые волосы были перевязаны резинкой, иначе рассыпались бы шлейфом до пояса.

Девчонки за моей спиной захихикали. Ух! Знаю я их. Хихикают, а сами втюрились по уши. Я фыркнула. Красавчики - беда нашей школы. Они её наводнили. А главное, каждый из них считал, что он - Бог.

- Добрый день, - в класс вошла наша классуха. - У нас новый ученик - Саша Пелимов.

Девчонки за спиной опять захихикали. Я лишь устало вздохнула. По правде говоря, меня природа также не обделила внешностью. У меня были правильные черты лица. На лоб падали пряди каштановых волос. Карие глаза светились насмешкой.

- Саша, - задумалась учительница. - Будешь сидеть с Леной, - она указала на меня.

Я пожалела, что сижу одна. Предмет всеобщего внимания уселся рядом со мной.

- Лена? - он вопросительно на меня посмотрел.

Я угрюмо кивнула и отвернулась от него.
- Приятно познакомиться, Лена.

Я почувствовала, как по мне скользнул оценивающий взгляд. Я резко повернулась. Саша поспешно перевёл взгляд с моей талии на лицо.
- Если ты протрёшь на мне дыру, - капризным голосом сказала я, - мне придётся покупать новую кофточку.

За весь последующий день мы не сказали друг другу ни слова. Выйдя из школы, я заметила поджидающего меня Ваньку. Это чел, у которого вместо мозгов опилки. Уже десятый раз я отказала, а он в одиннадцатый предлагает мне встречаться.

- Лен!
И что мне оставалось делать? Подошла.
- Лена, - Ваня выглядел серьёзным. - Я слышал, у тебя новый воздыхатель.
О! Чего-чего, а вот этого я никак не ожидала.
- Вань, ты чё плетёшь?! - возмутилась я. - Какой воздыхатель?!
- Ну-у... - немного смутился мой собеседник. - Этот... как его... Саша.

Нет, это уже слишком! Правду говорят о том, что люди хотят хорошей жизни, а им всё время устраивают весёлую.

- Саша? Пелимов? - переспросила я для верности. - Вань, ты с какого дуба на ёжика слетел? Какой он мне воздыхатель?!
- Но...

Ваня в конец смутился. Как же, оказывается, трудно выразить мысль, особенно если её нет...

- Э... А у вас с ним точно...
- Ва-ня! - и тут я почувствовала на себе пронзающий взгляд.

Резко обернувшись, я увидела Сашу. Он стоял на крыльце и сверлил меня взглядом. Поспешно отвернувшись, я бросила Ване сухое "пока" и быстрым шагом направилась домой.
Мне снился кошмар. Я убегала от кого-то по тёмному переулку. Потом я будто ослепла. Меня окружала полнейшая тьма. Я неуверенно сделала несколько шагов и упала, зацепившись за что-то.

Кто-то грубо поднял меня и поставил на ноги, приперев к чему-то твёрдому и холодному. Я вскрикнула - рёбра сдавила верёвка. В следующую минуту я снова смогла видеть.

Передо мной стояли три... э-э-э... вампира?! Их глаза были цвета крови, а длинные волосы черны, как смоль. Тот, что стоял посредине потянулся ко мне рукой с чёрными длинными когтями. Я закричала, как бешеная. А в следующий момент я поняла, что нахожусь... на кладбище. Мой крик перешёл в дикий вой и оборвался на самой высокой ноте.

Вампир

Наама

“Слышишь, в воздухе ночном
Чугуном
Колокола реквием разносится кругом?
В замолкающих ночах
Нам в сердца вливает страх
Угрожающе-спокойный, ровный тон.
Каждый звук из глотки ржавой
Льется вдаль холодной лавой,
Словно стон.”

Алан Эдгар По “Колокола”

Алые, кровавые занавески, покрытые слоем пыли и грязи. Дощатые необтесанные стены, покрытые непристойными надписями. Стол, воткнутый в него нож, покрытый запекшейся кровью. Куча старого тряпья, хлама и вонючих одеял.

Солоноватый привкус крови на нежно-алых губах, огонь утоленной жажды в глазах, капелька крови на подбородке.

Еще неостывший труп юноши с прокусанной шеей лежит здесь на куче тряпок и старого хлама. Она сидит рядом, эротично облизывая губы языком, рассматривая отражение звезд в зеркале. Она не отражается в зеркалах, ее тело – фантом для всего живого. Она ненавидит серебро и солнечный свет, спит в старом склепе на краю кладбища. Она знает, что придет день и ее жизнь призрака закончится, прямо там в склепе, в родном гробу. Она знает, что ее ищут, но не могут найти, знает, что жизнь вот-вот окончится…

Он скоро проснется от объятий смерти, продолжит ее путь в сумерках, в тени человеческих страстей и прихотей. Посмотрит на мир глазами Ангела Крови, испытает первую жажду, насытится человеческой кровью. Увидит новый путь в тысячелетней игре добра и зла.

Кто первый сможет сказать, почему Они так не похожи на все живое и мертвое? Они сотканы из живой материи, но в целом мертвы?

Ее клыки, как два острых кинжала, вонзаются в нежную кожу руки, допивая последние капли жизни. Скоро, очень скоро он вернется из объятий костлявой старухи, откроет, налитые жаждой и желанием глаза, почувствует вкус сумеречной жизни…

Он просыпается…
Близится рассвет. Небо окрашивается багровыми лучами, звезды меркнут в пелене рассвета. Виден туман и отбросы на улицах, на тротуарах появляются первые живые существа. Ночь отходит в тень.

Он смотрит на нее, как на спасительницу, не понимая, что его жизнь оборвалась еще ночью.
Она вскрывает вены на руке ножом. Она готова подарить ему новую жизнь. Он готов испить эликсир бессмертия, готов почувствовать бессмертие сумерек. Готов ступить на путь, с которого невозможно сойти, на дорогу, которая ведет в никуда, в хаос.

Он нежно касается губами ее раны, похожей на зев доисторического монстра. Нежная холодная алая кровь течет по его губам, заполняет все его существо. Пропитывает его вкусом этой странной жизни.

Вот так Он стал – Ангелом Крови – Вампиром, без дома и друзей, рыцарем сумеречной дороги…
Кто из нас не жаждет бессмертия? Кто не жаждет вечной жизни на земле?
Но почти для всех конец пути – это надгробие со стершимся именем. Для них это – вторая смерть, исчезновение.

Укус Вампира

Мрак окутал землю своей бездушной тенью, только красивая безликая луна тихо светила на небе. Я медленно плыл по улице домой после вечеринки. Ходить когда умеешь летать?? Это не рационально. Я думал о бутылке в холодильнике, со свежой человеческой кровью, я мечтал об этом все время, когда попал на вечеринку. Я думал о крови и радовался. 

И только я улыбнулся, как из поворота выехал автомобиль с торчащими дулами из окон. Рой свинцовых ос полетел в мою сторону. Они безжалостно жалили меня по всему телу. Приняв изрядную дозу свинца я обернулся летучей мышью и вспорхнул. Как вдруг очередью мне сломало крыло и я полетел вниз на дорогу. Все стихло. Я кое-как встал, подняв голову, заметил, что машина, со всей скоростью приближается ко мне. Не успел я отойти в сторону, как я ощутил глухой удар. Мир перевернулся пару раз и остановился. Я лежал так секунд пять, машина достаточно отьехала и я резко обернувшись летучей мышью на остатках сил я полетел к какому то зданию. Увидев открытую форточку я нырнул туда.

Все тело ныло от маленьких кровоточащих дыр. Стрелявшие явно не знали, что свинцовые пули мне ничего не сделают. Но все таки они причиняли кое-какую боль, да и еще этот ублюдок, который меня сбил на машине - сильно задел. 

Я оказался в женском туалете какого-то пансионата или интерната. Крови совсем почти не осталось и силы медленно уходили. Надо было срочно найти свежую кровь. Я медленно выплыл из туалета и оказался в коридоре. Луна светила высоко на звездном небе и молчаливый летний ветер врывался в открытую форточку и тихо играл с занавесками. Я заглянул в ближайшую дверь это оказалась комната мальчиков. Все таки я не любил мужскую кровь. Следующая дверь оказалась комнатой девочек. Я остановился на пороге, оглянулся - все мирно спали. Я подплыл к ближайшей кровати, увидев толстую шею, с отвращением отвернулся и поплыл дальше. И вот я нашел свою жертву. Она была прекрасна. Ее светлые волосы прядью ниспадали на ее лоб и закрывали ее тонкую шею.

Я выплыл обратно, всю слабость как будто рукой сняло, меня охватил экстаз и я сосредоточившись возвал ее. Зов был прекрасен она как музыка, как рай, она как экстаз. Она не должна была даже и сопротивлятся. Я стоял в туалете и ждал, когда она придет, мои клыки уже торчали с наслаждением ожидая порции крови. Через мгновение я услышал негромкие, мягкие шаги. Она шла ко мне. Я уже был на пределе.

Я резко схватил ее и откинув голову с наслаждением укусил ее в сонную артерию - кровь хлынула теплой, оживляющей струей в моей нутро. Я ощутил силу, она начала меня наполнять. Я стоял и с упоением пил ее кровь. Я зарычал от удовольствия. Пустив яд, я отпустил ее, кровь остановилась и она медленно осела на пол.

Ее глаза блестели неживой радостью и блаженством. Она смотрела на меня своими голубыми глазами и улыбалась. Я тоже улыбался, но мне было ее жаль, я испортил ее жизнь.

Полный сил я вылетел через открытую форточку и улетел прочь.

Любовь к вампиру

Лескская Акила


- Ты...вернешься? - боясь услышать отказ, робко шепчут твои губы.
Он замирает, словно в раздумьях, и после говорит медленно, нехотя:
- Возможно.

Ты понимаешь, что он больше не придет ночью, не постучит в окошко и не скажет: "радость моя, я пришел, открой". Понимаешь, что это конец. Опускаешь голову, не в силах без боли смотреть на его совершенное в своей красоте лицо, на его статную фигуру, облаченную в угольно-черный камзол, и тихо, проталкивая каждое слово сквозь стиснутые зубы, говоришь:
- Тогда, прощай.

Словно издеваясь, князь со знакомой томительной нежностью подцепляет твой подбородок своими прохладными пальцами и дарит легкий, неощутимый поцелуй, огнем обжегший губы. Слезы крошевом стекла бегут по твоим щекам и его пальцам, все еще прикасающиеся к лицу. Он стирает соленую влагу со словами:
- Не плачь, это не красиво.
- Какая тебе разница? - с неожиданной злостью бросаешь ты, отступая на шаг и сжимая руки в кулаки, - ты ведь все равно больше меня не увидишь!
- Так нужно, - он смотрит на тебя, но не видит, - пойми.
- Что понять? Что у тебя появилась другая влюбленная в тебя дура? Более богатая и красивая? - ревность отравляет твой голос.

Он замирает, и его темные брови с непонятным смыслом вздрагивают, но ты не обращаешь на это внимания. Сейчас в груди полыхает ревность и отчаяние, и ты ничего не замечаешь и желаешь, чтобы он поскорее ушел и оставил наедине с подушкой, в которую хочешь выплакать все свое горе.

- Так надо, - вновь повторяет твой князь, и тебе на миг кажется, что он уверяет сам себя.
- Кому? - горький смешок помимо воли покидает твои губы.
- Нам обоим, - у него твердый голос, вот только искра сомнения скачет в глазах, - прощай.

С этим словом он раскрывает ставни и бесшумно спрыгивает на землю, оставляя тебя одну. А ты стоишь, не шелохнувшись, и полными болью глазами смотришь вслед, беззвучно шепча:
- Я не смогу без тебя...не смогу...

А спустя всего полчаса, когда луна еще будет властвовать на небе пару-тройку часов, тебя, босую и ничего не понимающую, за волосы вытащат из избы и грубо поведут к главной площади, на которой угрожающее темнеет столб с разложенным вокруг него хворостом. Понимание того, что с тобой хотят сделать, молний поражает тебя, и с отчаянием кричишь:
- Я не ведьма! Не ведьма!
- А кто? - злобно вопрошает староста, обернувшись, - с кем ты любовь крутила, бесовка? Кем был твой полюбовник? Упырем!
- Князем, - с возмущением опровергаешь эту чепуху, - князем!
- А почему тогда он к тебе ночью приходил? Ты его днем когда-нибудь видела? - ехидство сквозит в его голосе.
- Видела, - врешь, но ледяная змея сомнения начинает оплетать сердце.
- Не ври, девка! - оплеуха разбивает твои губы в кровь, но все равно гордо вскидываешь голову, слизывая кровь, - упырица чертова! У, бесстыжая!

Кривая ухмылка посещает твои губы, когда тебя привязывают к столбу. Пусть упырь, зато красивый и умеющий говорить так, что сердце замирает от восторга. Что еще глупой девке надо? Пусть твой князь проклятый кровосос, зато с ним познала, что такое загадочное чувство любовь...